начинать с заголовка
битые теги
несколько заголовков подряд

---

Есть темы, где спор начинается не с фактов, а с подмены. Стоит только сказать, что «Бессмертный полк» в нынешнем виде стал частью российской государственной пропаганды, как сразу появляется удобное обвинение: значит, вы против памяти о погибших.

Но это ложный спор.

Вопрос не в том, можно ли помнить дедов, бабушек, родителей, солдат, партизан, узников, погибших и выживших. Их не просто можно — их необходимо помнить. Вопрос в другом: можно ли брать личную семейную память, подчинять её государственному сценарию, окружать военной символикой, лозунгами о «повторении» войны, портретами диктаторов и использовать всё это как моральное прикрытие для новой агрессии.

Именно здесь проходит граница.

Память — да.

Культ войны — нет.

Портреты родных — да.

Использование умерших для оправдания новых смертей — нет.

От семейной памяти к государственному ритуалу

Как личная история стала частью политической машины

Когда «Бессмертный полк» только набирал известность, многим он казался естественной и даже трогательной формой семейной памяти. Люди выходили с фотографиями родственников, прошедших Вторую мировую войну, погибших на фронте, умерших от ран, переживших оккупацию, блокаду, лагеря, эвакуацию, голод и послевоенную разруху.

В этом не было ничего постыдного. Более того, сама идея вернуть конкретные лица в историю большой войны могла быть глубокой и человеческой.

Ведь государственные парады всегда говорят языком техники, знамён, генералов и дат. Семейная память говорит иначе: вот мой дед, вот моя бабушка, вот человек, который не вернулся, вот человек, который вернулся, но всю жизнь молчал о том, что видел. Такая память не требует громких лозунгов. Она держится на фотографии, имени, семейном рассказе и паузе.

Но в последние годы «Бессмертный полк» всё меньше воспринимается как стихийная гражданская инициатива и всё больше — как элемент государственной политики Российской Федерации.

Мероприятия под этим брендом уже не выглядят просто самопроизвольными акциями памяти. Их организация, символика, маршруты, публичные сценарии и информационное сопровождение всё чаще связаны с официальными и полуофициальными российскими структурами: дипломатическими представительствами, «Русскими домами», Российским военно-историческим обществом, сетями вроде «Волонтёров Победы», пророссийскими культурными организациями и структурами влияния среди русскоязычной диаспоры.

Именно этот переход меняет смысл происходящего.

Когда человек дома хранит фотографию своего деда — это семейная память.

Когда человек приходит на кладбище, зажигает свечу, читает кадиш, молчит у могилы или рассказывает детям историю семьи — это память.

Но когда портреты умерших встраиваются в государственный ритуал страны, которая сегодня ведёт агрессивную войну против Украины, помогает своему союзнику Ирану и другим террористам, разрушает города, оккупирует территории и одновременно называет свою войну «борьбой с нацизмом», память перестаёт быть только памятью. Она превращается в политический ресурс.

Почему символика меняет смысл

Нельзя рассматривать «Бессмертный полк» отдельно от визуального языка, который его окружает.

Советская форма, российские флаги, георгиевские ленты, военные песни, портреты Сталина, лозунги «можем повторить», дети в пилотках и гимнастёрках — всё это уже не нейтральные элементы. В современном контексте они работают не как язык скорби, а как язык мобилизации.

Особенно опасна формула «можем повторить».

Если речь идёт о Второй мировой войне, Холокосте, разрушенных городах, миллионах погибших, блокадах, депортациях, массовых казнях и лагерях смерти, то нормальная моральная реакция должна быть другой: нельзя повторить. Никогда больше. Никогда снова. Ни против нас, ни против других.

«Можем повторить» звучит не как память о трагедии, а как готовность снова войти в катастрофу, снова сделать войну нормой, снова превратить человеческую жизнь в расходный материал государства.

В этом и заключается главная подмена.

Вторая мировая война была не только военной победой. Это была страшная человеческая катастрофа. Миллионы погибших. Разрушенные города. Сожжённые деревни. Гетто. Массовые расстрелы. Концлагеря. Депортации. Голод. Травмированные поколения, которые десятилетиями жили с тем, что не могли рассказать даже своим детям.

Жертвами нацизма и сталинизма были люди разных национальностей: евреи, украинцы, поляки, белорусы, русские, литовцы, латыши, армяне, грузины, молдаване, народы Кавказа, народы Центральной Азии и многие другие.

Никто не имеет монополии на эту память.

Именно поэтому попытка Кремля представить Победу как почти исключительную собственность современной России является не просто политической манипуляцией. Это историческая фальсификация и неуважение к вкладу других народов.

Кремль присваивает не только Победу, но и скорбь

Российская пропаганда давно пытается приватизировать 1945 год. Но сегодня речь идёт уже не только о присвоении Победы. Кремль пытается присвоить саму скорбь.

Он назначает себя главным распорядителем памяти. Он решает, кто «правильно помнит», а кто якобы «предаёт память». Он превращает несогласие с современной политикой России в «русофобию», «фашизм» или «оскорбление ветеранов».

Это очень удобная схема.

Если память принадлежит только Кремлю, то любое возражение против его войны можно объявить нападением на Победу. Если российская армия якобы наследует армии 1945 года, то любая её новая агрессия получает ложный ореол исторической правоты. Если Украина объявляется «нацистской» только потому, что сопротивляется российскому вторжению, то война против неё подаётся не как агрессия, а как продолжение «Великой Отечественной».

Именно так история превращается в оружие.

Полномасштабная война против Украины с 2022 года была встроена Кремлём в риторику «борьбы с нацизмом». Это не случайная пропагандистская формула, а центральная часть российской военной мифологии. Прошлая победа используется для создания иллюзии морального права на новые войны.

Но победа над одним злом не даёт права становиться источником нового зла.

Никакая память о 1945 годе не оправдывает разрушение Мариуполя, Бахмута, Авдеевки, Харькова, Херсона, Днепра, Одессы, Киева и других украинских городов. Никакая фотография фронтовика не может быть моральным разрешением на новые оккупации, новые ракеты, новые братские могилы и новые похороны.

Зарубежные акции как картинка для Москвы

Отдельный вопрос — «Бессмертный полк» за пределами России.

Для части участников это может оставаться личным жестом. Кто-то действительно приходит с фотографией отца, деда или бабушки. Кто-то хочет вспомнить семейную историю. Кто-то вырос в советской традиции «9 мая» и не всегда осознаёт, как сильно изменился политический контекст после российской агрессии против Украины.

Но политическая машина работает иначе.

Массовые шествия за рубежом используются как визуальное доказательство якобы широкой международной поддержки России. Фотографии и видео потом живут своей жизнью: их показывают российской аудитории, используют в социальных сетях, вставляют в пропагандистские сюжеты, превращают в аргумент: смотрите, нас поддерживают и в Европе, и в Израиле, и в Америке, и среди диаспоры.

Так один человек приходит с памятью, а государственная машина уносит с мероприятия пропагандистский кадр.

Это особенно цинично потому, что личная боль участников может быть искренней. Проблема не в бабушке с фотографией погибшего отца. Проблема в государстве, которое ставит эту фотографию в один ряд с лозунгами новой войны.

Когда скорбь становится оружием

Исторические параллели: не копия, а механизм

У превращения памяти в политический инструмент есть исторические параллели. Их важно приводить осторожно: не для того, чтобы сказать, что все ситуации одинаковы, а чтобы показать общий механизм.

После Первой мировой войны фашистская Италия превратила память о павших в культ героической жертвы. Скорбь по погибшим постепенно была подчинена идее национальной мобилизации, дисциплины, силы и готовности к новым войнам. Мёртвые становились не только объектом памяти, но и аргументом в пользу будущей агрессии.

В нацистской Германии травма поражения в Первой мировой войне, миф о «предательстве в тылу» и чувство национального унижения стали топливом для реваншизма. Память о прошлой войне использовалась не как предупреждение против новой катастрофы, а как эмоциональная база для неё.

Во Франции режим Виши использовал фигуру маршала Петена, героя Вердена, для легитимации нового авторитарного порядка. Военная слава прошлого помогала прикрывать политическую капитуляцию и сотрудничество с нацистской Германией.

В Японии храм Ясукуни стал примером того, как место памяти может превращаться в политический символ, если вместе с погибшими солдатами там почитаются осуждённые военные преступники. Для Китая и Южной Кореи это не просто внутренний японский ритуал, а знак опасного отношения к прошлому милитаризму.

Во всех этих случаях речь идёт о похожем механизме: скорбь превращают в культ, культ — в мобилизацию, мобилизацию — в оправдание новой политики.

Именно поэтому важно смотреть не только на слова «мы помним», но и на то, что стоит рядом с этой памятью. Если рядом с ней появляются лозунги силы, реванш, культ армии, дети в форме и оправдание современной агрессии, значит память уже используется не для предупреждения, а для подготовки общества к новой норме войны.

Портреты умерших: где проходит еврейская и этическая граница

Отдельно стоит сказать о ношении портретов умерших.

Само по себе это не является чем-то запретным или аморальным. Если человек несёт фотографию своего родственника как личный знак памяти, это может быть достойной формой поминовения. В еврейской традиции память об умерших вообще занимает важное место: йорцайт, кадиш, поминальная свеча, посещение могилы, цдака и добрые дела в заслугу умершего.

Но здесь снова важен контекст.

Портрет умершего не должен превращаться в культ умершего, политическую икону или часть массового поклонения государству. Умерший не может дать согласие на то, чтобы его лицо несли рядом с лозунгами «можем повторить», российскими флагами, портретами Сталина или символикой государства, которое сегодня ведёт новую войну.

В иудаизме есть понятие достоинства умершего — кавод ха-мет. Оно требует уважения, сдержанности и правды. Умерший человек не должен становиться инструментом чужой политической кампании.

Поэтому формула может быть очень простой.

Иудаизм не запрещает портрет как знак памяти. Но иудаизм не принимает превращение портрета умершего в политическое оружие.

Память о мёртвых не может быть использована как разрешение на новые смерти.

Иудаизм: память должна вести к ответственности

С точки зрения еврейской традиции память — это не декоративный ритуал и не культ силы. Это моральная обязанность.

Еврейская память об Исходе из Египта не дана для того, чтобы прославлять власть или победу ради победы. Она постоянно возвращает к нравственному выводу: ты сам был рабом, ты сам был чужим, ты сам был бесправным — значит, не угнетай другого.

Это принципиально отличается от имперской логики памяти.

Империя говорит: мы страдали, значит теперь имеем право.

Иудаизм говорит иначе: ты помнишь страдание, значит обязан быть осторожнее с властью, насилием и унижением другого.

Конечно, иудаизм не является абсолютным пацифизмом. Защита жизни разрешена и обязательна. В еврейской традиции есть место самообороне, армии, защите общины и государства. Израиль как государство существует в реальности, где безопасность не является абстракцией.

Но между защитой жизни и культом войны есть огромная разница.

Защита жизни — это обязанность.

Романтизация войны — это опасность.

Память о погибших — это долг.

Использование погибших для оправдания новых погибших — это моральное искажение.

С точки зрения еврейской традиции память о войне должна быть актом трепета, ответственности и правды. Если память превращают в культ силы, политический спектакль и оправдание новой агрессии, она перестаёт быть памятью и становится идолопоклонством перед государством, армией и насилием.

Для Израиля это особенно чувствительно.

Память о Второй мировой войне здесь неотделима от памяти о Холокосте. А еврейская память о Холокосте строится не на лозунге «можем повторить», а на формуле «никогда больше».

Причём «никогда больше» не должно означать только «никогда против нас». В моральном смысле это предупреждение против расчеловечивания, массового насилия, имперской лжи, депортаций, уничтожения городов и превращения людей в материал для государственных целей.

Для еврейской памяти главный урок войны — не «можем повторить», а «нельзя повторить».

Дети в форме: память или репетиция лояльности

Особенно тревожно, когда в такие ритуалы вовлекают детей.

Ребёнок в военной форме на акции памяти выглядит для камеры эффектно. Но вопрос в том, какой смысл ему передают. Он узнаёт о цене войны, о страхе, о голоде, о погибших, о Холокосте, о разрушенных семьях? Или ему предлагают сыграть роль маленького солдата в красивой исторической постановке?

Если ребёнку дают пилотку, форму и лозунг «можем повторить», это уже не урок памяти. Это репетиция политической лояльности.

Так война перестаёт быть трагедией и становится детским спектаклем. А это одна из самых опасных форм милитаризации сознания: ребёнок ещё не понимает историю, но уже эмоционально включён в культ силы.

Украина как главный контекст сегодняшнего спора

Без Украины невозможно понять, почему «Бессмертный полк» сегодня воспринимается иначе, чем десять или пятнадцать лет назад.

Если бы речь шла только о семейном поминовении, спор был бы другим. Но Россия сегодня ведёт полномасштабную войну против Украины и одновременно использует язык Второй мировой войны для объяснения этой агрессии. Кремль называет украинское сопротивление «нацизмом», российское вторжение — «освобождением», а разрушение чужих городов — «продолжением исторической миссии».

Это делает любые массовые акции под российским государственным символическим контролем политически заряженными.

Для Украины это не спор о прошлом. Это вопрос сегодняшней жизни и смерти.

Когда в европейском городе или в другой стране проходит акция с российской символикой и лозунгами о Победе, а рядом украинцы оплакивают погибших от российских ракет, возникает моральный конфликт. Память о победе над одним агрессором используется как прикрытие для другого агрессора — того, который действует сейчас.

Именно поэтому ключевая формула должна звучать ясно:

Мы за память, но против её использования для новых войн.

Израиль, Латрун и неудобный вопрос о чужом ритуале

Нетаньяху, путин и кадр 2018 года

В этой теме есть неудобный израильский эпизод, который нельзя обходить стороной.

9 мая 2018 года Биньямин Нетаньяху в Москве участвовал в шествии «Бессмертного полка» рядом с путиным и президентом Сербии Александром Вучичем. В сообщениях о том событии указывалось, что путин нёс портрет своего отца-фронтовика, Вучич — портрет своего деда, а Нетаньяху нёс портрет Вольфа Виленского, еврейского ветерана Второй мировой войны, Героя Советского Союза, который после войны жил в Израиле.

Этот эпизод важно описывать точно.

Нетаньяху не шёл с портретом своего предка. Он нёс портрет еврейского ветерана. И в 2018 году такой жест можно было объяснить уважением к памяти евреев, сражавшихся против нацизма, и желанием подчеркнуть еврейский вклад в Победу.

Но после полномасштабной российской агрессии против Украины этот кадр читается иначе.

Не потому, что память о Вольфе Виленском стала менее важной. Наоборот: именно поэтому её нельзя отдавать Кремлю.

Проблема в другом. Израильский премьер мог входить в этот ритуал с одной логикой — память о еврейских фронтовиках, дипломатический жест, исторический символ. Кремль получил другое: картинку, где лидер еврейского государства находится внутри российского государственного ритуала Победы.

Именно так работает символическая политика Москвы.

Один участник приходит с памятью.

Другой использует эту память как доказательство собственной исторической правоты.

Было ли это давлением Москвы?

Здесь важно не утверждать того, что нельзя доказать.

Нельзя без надёжных документов писать, что Нетаньяху действовал «под прямым давлением Москвы». Это слабая и уязвимая формулировка.

Гораздо точнее говорить о дипломатическом контексте.

В 2018 году Израиль был вынужден учитывать российское военное присутствие в Сирии. Для Иерусалима отношения с Москвой были связаны не только с церемониями и исторической памятью, но и с вопросами безопасности: свободой действий ЦАХАЛа против иранского закрепления в Сирии, поставок оружия «Хезболле» и угроз у северных границ Израиля.

Поэтому участие Нетаньяху в московской церемонии можно рассматривать как жест, продиктованный не только памятью, но и расчётом внешней политики.

Формула здесь должна быть аккуратной:

Нетаньяху мог идти туда из логики безопасности Израиля. Кремль использовал этот кадр из логики своей пропаганды.

Это не оправдывает и не отменяет вопрос. Наоборот, делает его ещё важнее.

Даже если иностранный лидер входит в кремлёвский ритуал из прагматических соображений, результат может быть использован не им, а Москвой. Даже честная память одного участника может быть поглощена пропагандистской машиной другого государства.

История с Нетаньяху показывает, что «Бессмертный полк» — это не только российская внутренняя тема. Это ловушка для иностранных лидеров, диаспор, общин и государств, которые входят в ритуал со своей памятью, а выходят частью кремлёвской картинки.

Почему это особенно важно для израильской аудитории

Для Израиля вопрос памяти о Второй мировой войне не является далёкой европейской темой.

Здесь живут семьи выходцев из бывшего СССР, Украины, России, Беларуси, стран Балтии, Кавказа, Центральной Азии и Восточной Европы. Здесь живут потомки переживших Холокост. Здесь память о войне пересекается с Яд Вашем, с семейными архивами, с историями репатриантов, с советским ветеранским наследием, с украинской болью сегодняшней войны и с израильской реальностью безопасности.

Именно поэтому израильскому обществу важно отличать уважение к погибшим от участия в чужой государственной пропаганде.

НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency рассматривает эту тему не как спор о календарной дате и не как атаку на семейную память. Это вопрос о том, можно ли память о Второй мировой войне и Холокосте превращать в инструмент оправдания новой агрессии.

Ответ должен быть честным: нельзя.

Память о евреях, сражавшихся против нацизма, не должна становиться частью кремлёвского мифа о праве России на новую войну.

Латрун как израильская альтернатива кремлёвской монополии

У Израиля есть собственная, более глубокая и честная рамка памяти о еврейском участии во Второй мировой войне.

Это не только Яд Вашем, где память о Холокосте поставлена в центр национального и мирового сознания. Это также Музей еврейского солдата Второй мировой войны имени Хаима Герцога в Латруне — מוזיאון הלוחם היהודי.

Этот музей расположен в Латруне, на дороге между Тель-Авивом и Иерусалимом. Его задача — рассказать важную и долго остававшуюся в тени главу еврейской истории: не только Холокост, но и героизм, участие и вклад еврейских солдат в разгром нацизма. Сам музей указывает, что он посвящён примерно 1,5 миллионам евреев, которые были призваны или добровольно вступили в армии союзников, партизанские отряды и движения сопротивления, а также памяти примерно 250 тысяч еврейских солдат, погибших во время войны.

Это принципиально важный акцент.

Евреи были не только жертвами Холокоста. Они были солдатами, офицерами, разведчиками, партизанами, подпольщиками, участниками восстаний в гетто и лагерях. Они воевали в Красной армии, в армиях США, Британии, Франции, Польши и других стран. Они служили в еврейских подразделениях, участвовали в сопротивлении, освобождали Европу, а многие позже стали частью истории становления Израиля.

Экспозиция музея выстроена по фронтам, армиям и формам сопротивления. Официальное описание говорит о хронологическом рассказе о войне с сентября 1939 года до капитуляции Японии в сентябре 1945 года, включая ранние годы войны, Восточную Европу и Советский Союз, США, партизан, подпольщиков, бойцов гетто и концлагерей, а также добровольцев из Эрец-Исраэль.

Вот это и есть сильный израильский ответ на кремлёвскую монополию.

Израилю не нужно входить в российский государственный ритуал, чтобы помнить еврейских фронтовиков. У Израиля есть Латрун, Яд Вашем, семейные истории, архивы, имена, документы, свидетельства и собственная моральная рамка.

Латрун показывает, что память о Второй мировой может быть военной по теме, но не милитаристской по духу.

Там еврейский солдат остаётся человеком, биографией и частью истории, а не декорацией для чужой государственной пропаганды.

Украинская альтернатива: память без культа войны

Украина в последние годы всё чаще предлагает другую модель памяти: в центре не государственный культ победы, не армия как объект поклонения и не лозунг о повторении войны, а человеческая цена.

Это память о жертвах нацизма и сталинизма.

Память о расстрелянных евреях.

Память о депортированных народах.

Память о погибших украинцах.

Память о разрушенных городах.

Память о современных войнах — в Украине, Сирии, Чечне, Грузии и других местах, где имперская логика снова уничтожала людей.

Такая память может быть разной: локальные церемонии, образовательные проекты, архивные инициативы, музейные выставки, семейные истории, минуты молчания, чтение имён, рассказы о конкретных судьбах. Она не требует флагов агрессора, портретов диктаторов и лозунгов «можем повторить».

Она требует другого: назвать зло злом и не позволить повторить.

9 мая 2026 года как испытание для глобального Запада

9 мая 2026 года становится тестом для западных обществ.

Вопрос не в том, разрешать ли людям помнить своих погибших. Конечно, память не может быть запрещена. Вопрос в другом: позволят ли европейские, американские и другие города «западной цивилизации» использовать память о победе над одним агрессором как прикрытие для другого агрессора — того, который прямо сейчас ведёт войну против Украины?

Толерантность к мероприятиям с провоенными лозунгами, российской государственной символикой и кремлёвской трактовкой истории фактически может означать предоставление публичного пространства для легитимации агрессии.

При этом уважение к памяти не требует таких форм.

Можно проводить церемонии без флагов агрессора. Можно вспоминать всех погибших. Можно говорить о еврейских, украинских, польских, белорусских, русских, литовских, латвийских, грузинских, армянских и других судьбах. Можно читать имена. Можно открывать выставки. Можно говорить о Холокосте, о фронте, о партизанах, о депортациях, о сталинских преступлениях и о цене войны.

Но нельзя делать вид, будто лозунги современной российской пропаганды являются просто «культурной традицией».

Если в европейском городе разрешают кремлёвский ритуал памяти, там же должно быть место для голоса тех, кого российская война убивает сегодня. Украинские, еврейские, польские, балтийские и другие общины имеют право напомнить: Вторая мировая не принадлежит Кремлю.

Свобода собраний не должна превращаться в монополию одной пропагандистской версии истории.

Что может быть достойной альтернативой

Альтернатива есть.

Это память без портретов диктаторов.

Память без военных лозунгов.

Память без оправдания новых убийств.

Это церемонии без флагов государства-агрессора. Это поминовение всех жертв нацизма и сталинизма. Это рассказы о конкретных семьях. Это минута молчания вместо милитаристского шествия. Это образовательные программы, архивные проекты, музейные выставки, публикация документов и свидетельств.

Это память о евреях, украинцах, поляках, белорусах, русских, литовцах, латышах, армянах, грузинах и всех народах, через чьи дома прошла война.

Это отказ от формулы «можем повторить».

Это возвращение к формуле «нельзя повторить».

Для Израиля такая альтернатива особенно естественна. Яд Вашем и Латрун показывают два важных измерения еврейской памяти: евреи как жертвы уничтожения и евреи как бойцы сопротивления нацизму. В этой рамке нет нужды в кремлёвском ритуале. Есть имена, биографии, документы, судьбы, боль и ответственность.

Не каждый участник — пропагандист, но каждый должен видеть контекст

Очень важно не превращать статью в обвинение всех людей, которые когда-либо выходили с фотографией родственника.

Не каждый участник «Бессмертного полка» сознательно поддерживает Кремль. Многие действительно идут из личной боли. Кто-то несёт фотографию отца. Кто-то — деда. Кто-то — бабушки-медсестры. Кто-то — родственника, который прошёл фронт и потом всю жизнь не мог спокойно спать.

Эта память может быть искренней.

Но искренний мотив не отменяет политического результата.

Если человек приходит в пространство, организованное структурами государства, ведущего современную агрессивную войну, если рядом звучат лозунги «можем повторить», если используются символы, ставшие частью российской военной пропаганды, если весь ритуал потом превращается в картинку для Москвы, значит нужно честно спросить: не была ли моя личная память использована против смысла самой памяти?

Это тяжёлый вопрос. Но именно такие вопросы и отличают живую совесть от автоматического участия в чужом сценарии.

Общая память — общая ответственность

Память о Второй мировой войне принадлежит многим народам. Никто не обладает монополией на Победу.

Она принадлежит семьям погибших.

Она принадлежит евреям, пережившим Холокост и сражавшимся против нацизма.

Она принадлежит украинцам, чьи города и сёла были разорены войной.

Она принадлежит полякам, белорусам, русским, литовцам, латышам, армянам, грузинам, народам Кавказа, Центральной Азии и Европы.

Она принадлежит тем, кто был убит.

Тем, кто выжил.

Тем, кто молчал.

Тем, кто не успел рассказать.

Тем, чьи имена сохранились, и тем, чьи имена были стёрты.

Настоящее уважение к погибшим означает не только помнить прошлое. Оно означает делать всё возможное, чтобы подобные трагедии не повторились.

Именно поэтому сегодня так важно различать: где память, а где пропаганда. Где скорбь, а где мобилизация. Где портрет умершего родственника, а где политический плакат. Где «никогда больше», а где «можем повторить».

Вопрос не в том, помнить ли погибших.

Их необходимо помнить.

Вопрос в другом: позволим ли мы превратить их лица в декорацию для новой войны?

Настоящая память не требует лозунга «можем повторить». Она требует другого: не позволить повторить.